Неточные совпадения
Сомненья нет: увы! Евгений
В Татьяну, как дитя, влюблен;
В тоске любовных помышлений
И день и ночь
проводит он.
Ума не внемля строгим пеням,
К ее крыльцу, стеклянным сеням
Он подъезжает каждый день;
За ней он гонится, как тень;
Он счастлив, если ей накинет
Боа пушистый на плечо,
Или коснется горячо
Ее
руки, или раздвинет
Пред нею пестрый полк ливрей,
Или платок подымет ей.
Она его не подымает
И, не
сводя с него очей,
От жадных уст не отымает
Бесчувственной
руки своей…
О чем теперь ее мечтанье?
Проходит долгое молчанье,
И тихо наконец она:
«Довольно; встаньте. Я должна
Вам объясниться откровенно.
Онегин, помните ль тот час,
Когда в саду, в аллее нас
Судьба
свела, и так смиренно
Урок ваш выслушала я?
Сегодня очередь моя.
Враги! Давно ли друг от друга
Их жажда крови
отвела?
Давно ль они часы досуга,
Трапезу, мысли и дела
Делили дружно? Ныне злобно,
Врагам наследственным подобно,
Как в страшном, непонятном сне,
Они друг другу в тишине
Готовят гибель хладнокровно…
Не засмеяться ль им, пока
Не обагрилась их
рука,
Не разойтиться ль полюбовно?..
Но дико светская вражда
Боится ложного стыда.
Прежде, покамест был помоложе, так мне казалось, что все дело в деньгах, что если бы мне в
руки сотни тысяч, я бы осчастливил множество: помог бы бедным художникам,
завел бы библиотеки, полезные заведения, собрал бы коллекции.
— А вот другой Дон-Кишот просвещенья:
завел школы! Ну, что, например, полезнее человеку, как знанье грамоты? А ведь как распорядился? Ведь ко мне приходят мужики из его деревни. «Что это, говорят, батюшка, такое? сыновья наши совсем от
рук отбились, помогать в работах не хотят, все в писаря хотят, а ведь писарь нужен один». Ведь вот что вышло!
Эта предосторожность была весьма у места, потому что Ноздрев размахнулся
рукой… и очень бы могло статься, что одна из приятных и полных щек нашего героя покрылась бы несмываемым бесчестием; но, счастливо
отведши удар, он схватил Ноздрева за обе задорные его
руки и держал его крепко.
Сначала он принялся угождать во всяких незаметных мелочах: рассмотрел внимательно чинку перьев, какими писал он, и, приготовивши несколько по образцу их, клал ему всякий раз их под
руку; сдувал и сметал со стола его песок и табак;
завел новую тряпку для его чернильницы; отыскал где-то его шапку, прескверную шапку, какая когда-либо существовала в мире, и всякий раз клал ее возле него за минуту до окончания присутствия; чистил ему спину, если тот запачкал ее мелом у стены, — но все это осталось решительно без всякого замечания, так, как будто ничего этого не было и делано.
Капитан взял его под
руку и
отвел в сторону; они долго шептались. Я приехал в довольно миролюбивом расположении духа, но все это начинало меня бесить.
«В наших краях», извинения в фамильярности, французское словцо «tout court» и проч. и проч. — все это были признаки характерные. «Он, однакож, мне обе руки-то протянул, а ни одной ведь не дал, отнял вовремя», — мелькнуло в нем подозрительно. Оба следили друг за другом, но, только что взгляды их встречались, оба, с быстротою молнии,
отводили их один от другого.
Она уставилась было взглядом на золотой лорнет Петра Петровича, который он придерживал в левой
руке, а вместе с тем и на большой, массивный, чрезвычайно красивый перстень с желтым камнем, который был на среднем пальце этой
руки, — но вдруг и от него
отвела глаза и, не зная уж куда деваться, кончила тем, что уставилась опять прямо в глаза Петру Петровичу.
Осторожно
отвел он
рукою салоп и увидал, что тут стоит стул, а на стуле в уголку сидит старушонка, вся скрючившись и наклонив голову, так что он никак не мог разглядеть лица, но это была она.
— Это денег-то не надо! Ну, это, брат, врешь, я свидетель! Не беспокойтесь, пожалуйста, это он только так… опять вояжирует. [Вояжирует — здесь: грезит, блуждает в царстве снов (от фр. voyager — путешествовать).] С ним, впрочем, это и наяву бывает… Вы человек рассудительный, и мы будем его руководить, то есть попросту его
руку водить, он и подпишет. Принимайтесь-ка…
В лихорадке и в бреду
провела всю ночь Соня. Она вскакивала иногда, плакала,
руки ломала, то забывалась опять лихорадочным сном, и ей снились Полечка, Катерина Ивановна, Лизавета, чтение Евангелия и он… он, с его бледным лицом, с горящими глазами… Он целует ей ноги, плачет… О господи!
А между тем, когда один пьяный, которого неизвестно почему и куда
провозили в это время по улице в огромной телеге, запряженной огромною ломовою лошадью, крикнул ему вдруг, проезжая: «Эй ты, немецкий шляпник!» — и заорал во все горло, указывая на него
рукой, — молодой человек вдруг остановился и судорожно схватился за свою шляпу.
Два часа просидели и все шептались: «Дескать, как теперь Семен Захарыч на службе и жалование получает, и к его превосходительству сам являлся, и его превосходительство сам вышел, всем ждать велел, а Семена Захарыча мимо всех за
руку в кабинет
провел».
Возьмет он
руку, к сердцу жмет,
Из глубины души вздохнет,
Ни слова вольного, и так вся ночь проходит,
Рука с
рукой, и глаз с меня не
сводит. —
Смеешься! можно ли! чем повод подала
Тебе я к хохоту такому!
Остап тут же, у его же седла, отвязал шелковый шнур, который
возил с собою хорунжий для вязания пленных, и его же шнуром связал его по
рукам в по ногам, прицепил конец веревки к седлу и поволок его через поле, сзывая громко всех козаков Уманского куреня, чтобы шли отдать последнюю честь атаману.
А наш корабль,
рукой искусною
водим,
Достигнул пристани и цел, и невредим.
А у людей она слыхала,
Что это зло ещё не так большой
руки:
Лишь стоит
завести Очки.
Она все с той же улыбкой глядела на него, оставляя обе
руки, и
провожала его до дверей глазами.
Несмотря, однако ж, на эту наружную угрюмость и дикость, Захар был довольно мягкого и доброго сердца. Он любил даже
проводить время с ребятишками. На дворе, у ворот, его часто видели с кучей детей. Он их мирит, дразнит, устроивает игры или просто сидит с ними, взяв одного на одно колено, другого на другое, а сзади шею его обовьет еще какой-нибудь шалун
руками или треплет его за бакенбарды.
Он мучительно
провел глазами по потолку, хотел сойти с места, бежать — ноги не повиновались. Хотел сказать что-то: во рту было сухо, язык не ворочался, голос не выходил из груди. Он протянул ей
руку.
Но он ничего не сказал, сел только подле нее и погрузился в созерцание ее профиля, головы, движения
руки взад и вперед, как она продевала иглу в канву и вытаскивала назад. Он наводил на нее взгляд, как зажигательное стекло, и не мог
отвести.
Но чаще он изнемогал, ложился у ее ног, прикладывал
руку к сердцу и слушал, как оно бьется, не
сводя с нее неподвижного, удивленного, восхищенного взгляда.
— Бог труды любит! — отвечала она, не
отводя глаз и
рук от работы.
Он молча поцеловал у ней
руку и простился с ней до воскресенья. Она уныло
проводила его глазами, потом села за фортепьяно и вся погрузилась в звуки. Сердце у ней о чем-то плакало, плакали и звуки. Хотела петь — не поется!
Без дела, сами знаете,
Возить казну крестьянину
Проселком не
рука...
Его
водили под
рукиТо господа усатые,
То молодые барыни, —
И так, со всею свитою,
С детьми и приживалками,
С кормилкою и нянькою,
И с белыми собачками,
Все поле сенокосное
Помещик обошел.
Я было еще попытался дать им денег, отдавая их Ивану на заведение дому; но он мне сказал: — У меня, барин, есть две
руки, я ими дом и
заведу.
Городничий (бьет себя по лбу).Как я — нет, как я, старый дурак? Выжил, глупый баран, из ума!.. Тридцать лет живу на службе; ни один купец, ни подрядчик не мог
провести; мошенников над мошенниками обманывал, пройдох и плутов таких, что весь свет готовы обворовать, поддевал на уду. Трех губернаторов обманул!.. Что губернаторов! (махнул
рукой)нечего и говорить про губернаторов…
Я даже думаю (берет его под
руку и
отводит в сторону),я даже думаю, не было ли на меня какого-нибудь доноса.
Бобчинский (
отводя его
руки).
Алексей Александрович взял
руки Вронского и
отвел их от лица, ужасного по выражению страдания и стыда, которые были на нем.
— Ну, как я рад! — сказал он, пожимая ему
руку и
отводя его в сторону.
Проводив княжну Сорокину до матери, Варя подала
руку деверю и тотчас же начала говорить с ним о том, что интересовало его. Она была взволнована так, как он редко видал ее.
Княжна Варвара была тетка ее мужа, и она давно знала ее и не уважала. Она знала, что княжна Варвара всю жизнь свою
провела приживалкой у богатых родственников; но то, что она жила теперь у Вронского, у чужого ей человека, оскорбило ее за родню мужа. Анна заметила выражение лица Долли и смутилась, покраснела, выпустила из
рук амазонку и спотыкнулась на нее.
После обеда он
провел полчаса с гостями и, опять с улыбкой пожав
руку жене, вышел и уехал в совет.
— Ну, пойдем в кабинет, — сказал Степан Аркадьич, знавший самолюбивую и озлобленную застенчивость своего приятеля; и, схватив его за
руку, он повлек его за собой, как будто
проводя между опасностями.
Проводив княгиню Бетси до сеней, еще раз поцеловав ее
руку выше перчатки, там, где бьется пульс, и, наврав ей еще такого неприличного вздору, что она уже не знала, сердиться ли ей или смеяться, Степан Аркадьич пошел к сестре. Он застал ее в слезах.
Не позаботясь даже о том, чтобы
проводить от себя Бетси, забыв все свои решения, не спрашивая, когда можно, где муж, Вронский тотчас же поехал к Карениным. Он вбежал на лестницу, никого и ничего не видя, и быстрым шагом, едва удерживаясь от бега, вошел в ее комнату. И не думая и не замечая того, есть кто в комнате или нет, он обнял ее и стал покрывать поцелуями ее лицо,
руки и шею.
То же самое думал ее сын. Он
провожал ее глазами до тех пор, пока не скрылась ее грациозная фигура, и улыбка остановилась на его лице. В окно он видел, как она подошла к брату, положила ему
руку на
руку и что-то оживленно начала говорить ему, очевидно о чем-то не имеющем ничего общего с ним, с Вронским, и ему ото показалось досадным.
Анна улыбнулась, как улыбаются слабостям любимых людей, и, положив свою
руку под его,
проводила его до дверей кабинета.
Корсунский поклонился, выпрямил открытую грудь и подал
руку, чтобы
провести ее к Анне Аркадьевне.
Она положила обе
руки на его плечи и долго смотрела на него глубоким, восторженным и вместе испытующим взглядом. Она изучала его лицо за то время, которое она не видала его. Она, как и при всяком свидании,
сводила в одно свое воображаемое мое представление о нем (несравненно лучшее, невозможное в действительности) с ним, каким он был.
Старый, толстый Татарин, кучер Карениной, в глянцовом кожане, с трудом удерживал прозябшего левого серого, взвивавшегося у подъезда. Лакей стоял, отворив дверцу. Швейцар стоял, держа наружную дверь. Анна Аркадьевна отцепляла маленькою быстрою
рукой кружева рукава от крючка шубки и, нагнувши голову, слушала с восхищением, что говорил,
провожая ее, Вронский.
Место тяги было недалеко над речкой в мелком осиннике. Подъехав к лесу, Левин слез и
провел Облонского на угол мшистой и топкой полянки, уже освободившейся от снега. Сам он вернулся на другой край к двойняшке-березе и, прислонив ружье к развилине сухого нижнего сучка, снял кафтан, перепоясался и попробовал свободы движений
рук.
— Добро пожаловать еще раз! — промолвил Василий Иванович, прикладывая по-военному
руку к засаленной ермолке, прикрывавшей его голову. — Вы, я знаю, привыкли к роскоши, к удовольствиям, но и великие мира сего не гнушаются
провести короткое время под кровом хижины.
Лампа еще долго горела в комнате Анны Сергеевны, и долго она оставалась неподвижною, лишь изредка
проводя пальцами по своим
рукам, которые слегка покусывал ночной холод.
Она до обеда не показывалась и все ходила взад и вперед по своей комнате, заложив
руки назад, изредка останавливаясь то перед окном, то перед зеркалом, и медленно
проводила платком по шее, на которой ей все чудилось горячее пятно.
— Нет, — сказала Катя и тихо
отвела сестрину
руку.